Книга: Кайсын Кулиев «Звездам - гореть! Избранная лирика»

Звездам - гореть! Избранная лирика

Имя выдающегося балкарского поэта Кайсына Кулиева хорошо известно любителям поэзии как в нашей стране, так и за ее пределами. Его творчество связано прежде всего сродной Кабардино-Балкарией. Но, как всегда бывает с подлинной поэзией, она выходит за пределы родного края. Поэзия Кулиева шире границ Кабардино-Балкарии, Кавказа. Мудрое приятие жизни во всех ее сложностях, спокойный оптимизм и мужественная доброта его творчества, привлекает к нему внимание и сердца читателей. В предлагаемыйсборник вошли лучшие лирические стихи поэта, написанные им более чем за тридцать лег.

Издательство: "Советская Россия" (1973)

Формат: 70x90/32, 510 стр.

Купить за 90 руб на Озоне

Кайсын Кулиев

Кайсын Кулиев
поэт
Дата рождения:

1 ноября 1917

Место рождения:

Чегем, Российская империя

Дата смерти:

4 июня 1985

Кайсын Шуваевич Кули́ев (карач.-балк. Къулийланы Шууайны джашы Къайсын; 1 ноября 1917 — 4 июня 1985) — балкарский поэт.

Содержание

Биография

Кайсын Шуваевич Кулиев родился и вырос в высокогорном ауле Верхний Чегем Кабардино-Балкарской АССР.

С 1935 года по 1939 год Кайсын Кулиев учился в Театральном институте им. А. Луначарского и Литературном институте им. М. Горького в городе Москва.

Кайсын Кулиев начал писать стихи в раннем дет­стве. Первая книга вышла в свет в городе Нальчик в 1940 году под названием «Салам, эрттенлик!» (Привет, утро!).

К началу Великой Отечественной войны Кулиев закончил учёбу в Москве, препода­вал литературу в КБГПИ, затем служил в Красной Армии, сначала в Заполярье, позже под Ленинградом. Кайсын Кулиев участвовал во Второй мировой войне в качестве десантника-парашютиста и военного журналиста. Принимал участие в боях за освобождение Москвы, Орла, Ростова, Украины, Крыма, Прибал­тики, был неоднократно ранен.

Пока Кайсын Кулиев воевал, в 1944 году по приказу Сталина была осуществлена операция по депортации балкарцев в Среднюю Азию. Рано утром 8 марта 1944 г. всему балкарскому народу, старикам, женщинам, детям было приказано немедленно собираться в дорогу. Операция по выселению балкарцев из родных домов длилась всего два часа. К местам нового поселения в Среднюю Азию в 14 эшелонах было отправлено 37 тыс. 713 балкарцев. Выселение происходило в то время, когда каждый четвёртый балкарец находился в рядах воюющей Красной Армии. Каждый второй из них погиб в боевых действиях в составе Красной Армии. В местах ссылки жизнь регламентировалась жесткими правилами и инструкциями НКГБ СССР — МГБ СССР.

После демобилизации, благодаря хлопотам Бориса Пастернака, Кулиеву было выдано разрешение на проживание в Москве. Однако он предпочел разделить участь балкарцев и поехал в место ссылки балкарцев — в Киргизию.

В 1956 году Кайсын Кулиев вернулся в Кабардино-Балкарию.

В разное время Кайсын Кулиев занимал следующие должности: был членом Правления Союза писателей СССР, первым секретарем Правления Союза писателей КБАССР, РСФСР.

Награды и звания. Кайсын Кулиев был награждён медалями Отечественной войны I и II степени, ор­деном Ленина, двумя орденами Трудово­го Красного Знамени, орденами I и II сте­пени. Ему была присвоена Государственная премия РСФСР за книгу «Раненый камень» (1966); Народный поэт Кабардино-Балкарской Республики (1967); Государственная премия СССР за «Книгу земли» (1974); Ленинская премия (1990, посмертно) за книгу «Человек. Пти­ца. Дерево» (1985).

Произведения Кулиева были переведены на русский, осетинский, казахский и другие языки.


Из воспоминаний о Кайсыне Кулиеве

Кайсын Кулиев в 1978 году

Из воспоминаний Чингиза Айтматова: « …Кайсын упивался стихами, завораживая и меня. Память его поистине была феноменальной. В его сердце жили Пушкин, Лермонтов, Тютчев, Блок, Есенин, Низами, Физули, Пастернак, Твардовский, Верхарн… Он знал поэтов, как своих родных братьев. Любил и гордился ими. А сколько великих композиторов, художников, философов озаряли его жизнь! Но общение с ними было заповедным. Он готовился к нему. Должен явиться особый час, когда встреча могла бы состояться. И встреча случалась. Как, например, эта:

Снег идёт, ара Как он шёл при моём отце, Снег идёт, Как он шёл для отца в Чегеме. Снег идёт, И, глазами следя снегопад, Наконец-то вчитаюсь я пристально в Лорку. Снег идёт, Над орешиной и алычой, Как в тот день, Когда шёл я из леса домой И с чинаровым хворостом ослик за мной. Снег идёт, Снег идёт, И, следя снегопад, Наконец-то я вслушаюсь зорко в Шопена. Снег идет Над орешиной и алычой, Снег идёт, Снег идёт, Снег идёт, Белый-белый!.. (Перевод О.Чухонцева)

…В поэзии самого Кайсына отчетливо слышны голоса многих разных, своих и иноязычных, поэтов, что не мешает ему оставаться самим собой; Кайсын Кулиев никогда не стремился к тому, чтобы, как принято говорить в обиходе, приобщиться к культурному наследию. Он иронизировал над благоприобретённой эрудицией ради эрудиции, считал это формой духовного потребительства, иждивенчества. Не овладеть, но — стать сотворцом прекрасного! Нерукотворного! То есть выстрадать его, пережить в своём сердце. И он был необычайно счастлив, когда имел святой повод признаться в любви к искусству. „О безымянные поэты моей древней земли, простые и великие! Я, знающий сегодня Данте и Шекспира, Пушкина и Мицкевича, удивлённый и восхищённый, склоняю голову перед силой вашего таланта! Вы слагали свои песни, вися над пропастью, идя за деревянным плугом или ночью проезжая верхом через тесное ущелье, откуда едва виден синий клочок неба с крупными звёздами. С тех пор прошли века, окутанные туманами, как горы в пасмурную ночь, и освещённые грозой. Но порывы вашей души, её мужество и доброта дошли и до меня, и я как бы коснулся их рукой, словно стали кинжала старинной работы, до сих пор не потерявшей остроты и блеска. Вы ещё раз убедили меня в том, что прекрасно хорошо сделанное дело, какое чудо — талант! Милые и неподкупные кудесники, вы высоко несли знамя души своего народа, ни разу не уронив его, и оно поныне развевается над нами“. Из этого он делал справедливый вывод, что каждый народ, как и природа, заботится о своем бессмертии. В этом Кайсын видел главный смысл поэзии. В XX столетии же значение поэта, но его мнению, расширилось до общечеловеческих горизонтов, ибо ответ приходится держать за судьбу всего человечества. … Это хорошо, на мой взгляд, выразил А.Тарковский, делясь впечатлением о поэзии К.Кулиева: „…я стал искать в ней больше то, что называется местным колоритом. Я искал то, с чем мы сталкиваемся сплошь и рядом, когда имеем дело с поэзией малых народов, то, что является местным, ограниченным, что мы… принимаем за местный колорит. Этого я не нашёл. Потому что стихи Кайсына Кулиева — это настоящая поэзия. Кайсын Кулиев — поэт небольшого народа, вышедший на общечеловеческое поприще поэзии. Кайсын Кулиев говорит от лица своего народа. Он — поэт всего мира… Интересы всего человечества, очень широкие слои всего человечества нашли уста в этом поэте“. …Кайсын всем существом неистово, почти фантастически, но отнюдь не суеверно был убежден, что настоящий поэт не умирает „весь“ (кстати, так поздний Пушкин поправил себя, раннего). Как-то Кайсын заметил, что любить поэта — значит быть готовым отдать жизнь за него. И, помолчав, добавил: „Читать поэта-друга, как думал Пушкин, — величайшая радость общения, возвращение, пусть на время, жизни тому, кого любишь“. Вообще он верил, мне кажется, что жизнь не уходит, а приходит к человеку, которому не жаль поделиться с людьми своей жизнью. Вот почему, я думаю, в неприятии, в не смиряющемся до конца чувстве утраты близкого человека заключен, возможно, какой-то извечный закон сопротивления и самосохранения бытия, живой памяти, спасающей нас от безнадежного отчаяния, из какого мы не нашли бы исхода, согласись, что, увы, тут уж ничего не поделаешь и не стоит бесполезно надрывать сердце. Сам Кайсын не признавал подобных, неотразимых, казалось бы, доводов обыденного, робкого рассудка, хотя мало кто так остро переживал и скорбел при вести о чьей-то кончине. Он не искал уверток, как иные, кто легко способен заслониться от беспощадной реальности красивой изящной ложью. И говорил об этом так, будто заранее заказывал себе все пути к любому отступлению:

Я не скажу, что малодушней всех,

Но говорить, что уходить не больно,-

Великий грех, особенно для тех,

Кто приобщен к пророчествам невольно…

А лгать поэту — это осе равно,

Что предавать друзей забвенью смерти.

Каким бы горьким ни было оно,

Лишь слово правды — о высшем милосердье…

(Перевод О.Чухонцева)

Это сказано перед лицом смерти. Но разве жить подчас не больно? Бывает — больнее. И Кайсын Кулиев испытал это сполна. „…Да, людям было трудно, очень трудно в наш грозный век, но они выдержали все — и выдержат все, что предстоит им испытать“.

Испытать все…

Сам Кайсын, как раненый камень — неизменный символ его поэзии — мог сказать о себе: „Я все выдержал“. В этом „все“ — суровая биография времени, народа и человека, через чье сердце прошли жгучие токи великих и трагических событий истории; но не испепелили его, а закалили, пробудили в нём ответное мужество и достоинство — чувства, не испытай которые, человек не вправе считать себя человеком, гражданином „грозного века“:

Судьба, склоняюсь низко пред тобой,

Благодарю, что в пору лихолетий

В огне, под снегом или под водой

Мой смертный час нигде меня не встретил.

Я мог и за решетчатым окном,

Где моего никто б не слышал зова,

Окончить жизнь и в мертвый глинозем

Лечь, не увидев края дорогого.

…Спасибо, что за все мои грехи

Меня ты не лишила дара слова,

Что ветром разнесенные стихи

Ты помогла собрать и вспомнить снова.

Что ты вернула мне, пока я жив,

Снега Эльбруса и рассвет Чегема,

За то, что был я только молчалив -

В те дни, когда другие были немы.

(Перевод Н.Гребнева)

…Кайсын естественно сочетал в себе землепашца и рыцаря. Он был человеком высоких нравственных принципов, правил, от которых не отступал никогда. Ему органически был чужд конформизм. Для него не было и не могло найтись причины, побудившей бы его к компромиссу, к сделке с совестью. Нечего говорить, что это значит в иные времена. Быть со своим народом в радости и горе — в этом весь Кайсын. Честь. Она проявлялась и в гордости, с которой он нес, как знамя, звание Человека, всегда и везде помнящего, откуда он родом. Горец, Кайсын говорил: „Выше нас только небо и солнце“. Но в этих словах и в том, как они звучали в его устах, не было ни малейшего намека на кичливость. Ведь это же относится к любому человеку, чей дух окрылен мечтой о свободе, о счастье для всех людей.

Человек чести не боится задавать себе самые острые и трудные вопросы. Он не передоверяет их „специалистам“, кто не прочь бы взять на себя труд мыслить за него.

…Кайсын среди всех поэтов узнаваем по особой интонации, по целомудренному, скажу, отношению к слову. Такое отношение предполагает расшифровку генетического кода, заложенного в первослове. В принципе акт речи, по Кулиеву, — величайшее событие. Благодаря слову человек точно выходит из тьмы, из хаоса. Ведь пока он молчит, он невидим. И также благодаря слову человек включается в историю, в природу, приникает к истокам бытия.

…Разве мы не ощущаем, как внешний вещный мир, предметам и явлениям которого поэт возвращает „старые“, а в сущности, первоначальные имена и характеристики, словно напрягся в готовности к небывалым превращениям и, уже преображенный, рождается на глазах. Кажется, мгновение! — и он заговорит на древнем, но поражающе родном и волнующе понятном наречье. Нет, ещё не пора. Нельзя спугнуть тишину. Может, её тревожат и наши мысли? И все-таки в благодарность человеку она начинает приоткрываться. Вертится волшебное действо природы. …Достоинство слова. В нём поэт утверждает свою честь, которая определяет его жизненное кредо. Кайсына невозможно представить автором „громогласных“ заявлений, деклараций, что, по его убеждению, всегда является свидетельством вольной или невольной самовлюбленности и, хуже, цинизма, желания во что бы то ни стало привлечь внимание к собственной персоне, ради чего требуется перекричать жизнь, правду.

Достоинство человека. Это, по-моему, — ум, окрыленный свободой. Таким был Кайсын. Таким его и воспринимали.

„Кулиев — свободный поэт. Он, — говорила В.Звягинцева, — совершенно свободен от литературщины, украшательства, загроможденное, не говоря уже о фальши. Я бы сказала, что он свободен, как ветер, если бы ветер мог быть мыслящим“. Жизнь и поэзия Кайсына Кулиева нерасторжимы. Книга судьбы, какую он оставил нам, — „свиток верный“, к которому, уверен, будут обращаться как „старые“, так и новые друзья поэта, утешая его любовью. А сами, в свою очередь, будут находить в ней непреходящие уроки мужества, благородства и чести»

Из письма Бориса Пастернака к К.Кулиеву:

«Вы из тех немногих, которых природа создает, чтобы они были счастливыми в любом положении, даже в горе. Тот, кто очень рано или при рождении получает от неё несколько, все равно каких, нравственных, душевных или физических задатков, но выраженных до конца и не оставляющих сомнения, тот в завидном положении вот почему. На примере самого себя (а это ведь очень удобно: каждый всегда под рукой у себя), на примере именно этих выступающих качеств рано убеждается он, как хорошо и в мире все законченное, недвусмысленное, исправное и образцовое, и на всю жизнь пристращается к самосовершенствованию и охватывается тягой к совершенству. Прирождённый талант, конечно, есть путь к будущей производительности и победе. Но не этим поразителен талант. Поразительно то, что прирождённый талант есть детская модель вселенной, заложенная с малых лет в Ваше сердце, школьное пособие для постижения мира изнутри с его лучшей и наиболее ошеломляющей стороны. Дарование учить чести и бесстрашию, потому что оно открывает, как сказочно много вносит честь в общедраматический замысел существования. Одаренный человек знает, как много выигрывает жизнь при полном и правильном освещении и как проигрывает в полутьме. Личная заинтересованность побуждает его быть гордым и стремиться к правде. Эта выгодная и счастливая позиция в жизни может быть и трагедией, это второстепенно. В Вас есть эта породистость струны или натянутой тетивы, и это счастье». Мастер угадал в молодом тогда поэте счастливого человека. Вот почему он благословил его, брата по духу, на «старинное дело» — служение поэзии, веря, что никакая трагедия его не сломит, что неодолимое стремление к правде укажет ему единственно правильную и достойную дорогу чести.

ОПЕРАЦИЯ «ДРУЖБА НАРОДОВ», или Добровольная ссылка поэта Кайсына Кулиева

Когда в 1958 году я, окончив университет, за неимением лучшего поступил на службу в издательство, в отдел писем, то с первых дней познакомился-подружился с молодым грузином, носившим шевелюру, которая, как говорится, царапала потолок. С Булатом Окуджавой. Ведал он переводами «братских литератур» и взялся меня маленько подкармливать. Давал подстрочники — впрочем, не балуя, те, что поплоше, и один из них, насмешивший нас более прочих, помню дословно:

«Вырос кукурузный стебель, Молоком початка обухла…»

Нет, дальше забыл, зато врезалось в память, на какие же я пускался аллитерации-ассонансы, дабы вышло нечто стихоподобное:

«Молоком набух початок. Кукурузный стебель вырос. Как в бутылях непочатых, В ямах силой бродит силос…»

И смех и грех. Для меня-то кончилось смехом, крепко нагрешить не успел, догадавшись придушить эту свою карьеру в колыбели. Но ведь целая трудармия старалась — и перестала стараться лишь поневоле, с воплем отчаяния, когда рухнул СССР, — сформировав великолепную школу цинизма. Цинизма, развращавшего обе стороны — поставщиков «национального» материала и его обработчиков. «Национал», как небрежно именовали его в столичных редакциях, привыкал к тому, что «старший брат» откупается от него, возмещая его второстепенность. Дает послабления. В центральных издательствах существовали отделы «братских литератур», где сам принцип отбора издаваемых книг был основан отнюдь не на качестве рукописи, а на принадлежности автора к нацкадрам. Принцип, главное основание для публикации.

Сознавал ли «национал», что послабления замешены на презрении к его второсортности?Ежели был неглуп, то сознавал, и в этом случае притерпелость к данному положению и к пользе, извлекаемой из него, развращала в особенности. И в конце концов… Да вот случай, запомнившийся как курьезностью, так и неизбежностью возникновения подобных курьезов.

В редакции одного журнала я видел рукопись среднеазиатского полуклассика: роман, приуроченный к вторжению в Афганистан и уже вышедший на родном языке автора. То была беллетризованная биография Нурмухаммеда Тараки, лидера соцреволюции, — биография со всеми положенными подробностями, каковые обычно и делают одну судьбу отличной от прочих. Но поскольку к тому времени Тараки был убит Хафизуллой Амином, то в рукописи всюду, где было названо имя покойного, автор аккуратнейше зачеркнул: «Тараки… Тараки… Тараки… Тараки родился, учился, сделал, сказал…» — и вписал шариковой ручкой: «Амин… Амин… Амин…» Судьба одного откочевала к другому, что, впрочем, смешило, но не удивляло. Нам ли не помнить, как при Сталине полулюдям-полувождям вручались звания: «Первый Маршал», «Железный Нарком» и вместе с ними даже как бы личностные свойства? Это, однако, было не все. Покуда рукопись доставляли в Москву, советский спецназ и Амина отправил туда, где гурии утешали уничтоженного им Тараки. И в то время как в редакции толковали не без злорадства, до чего же теперь легко отделаться от номенклатурной рукописи, маститый графоман прислал вполне хладнокровную телеграмму. Мол, будьте добры, везде, где у меня «Амин… Амин… Амин…», впишите: «Бабрак Кармаль». В общем, надо быть Давидом Самойловым, чтобы, начав таким образом переводческую карьеру, стать в конце концов мастером перевода. И надо быть, скажем, Кайсыном Кулиевым, чтобы его положение переводимого на русский, то есть только таким образом обретающего желанную всесоюзную известность, не помешало ему сохранить достоинство. Поэтическое. Человеческое. Национальное. Итак, Кулиев. Большой поэт крохотной Балкарии, получивший — благодаря переводу — не просто известность, но славу. Да и государство — нельзя сказать, что обошло его, бывшего ссыльного, милостью: депутатство, госпремии, ордена… Хотя тут — оговорка. До высочайших наград его все-таки не возвысили. Почему? Он сам мне рассказывал, что, когда его выдвинули на Ленинскую премию, собрат по Кавказу и по перу ходил по большим кабинетам: — Кайсыну не надо давать. Он сидел. Так ли? Но достоверно известно, что и собратья из метрополии, то ли Кожевников, то ли Грибачев, то ли оба вместе, тоже высказывались на заседании Комитета по премиям: дескать, стихи неплохие, однако: «Они могли появиться и во времена Гомера!» Между прочим, наилучший из комплиментов. И — чистая правда: я, кажется, только однажды в кулиевских книгах повстречал слово «партия». В несильном стихотворении периода «оттепели», где он благодарил наследников Ильича за то, что вернули балкарцев из сталинской ссылки. Хотя… Не без горести и не без юмора вспоминаю ночной Кайсынов звонок в завершение дня, когда ему должны были присудить «гертруду» — Золотую звезду Героя. Должны — в этом он был уверен, и меня уверяя в неизбежности благоприятного исхода. И вот… — Так они и не дали мне Героя… — Голос его был сильно хмельным и по-детски обиженным. Впрочем, тут же последовала самоирония: — Видно, я им плохо служу… Я не то чтобы разозлился, совсем нет, но наиграл по мгновенной душевной подсказке злую безжалостность. Роль расчета исполнила интуиция: — И очень хорошо! Я рад, что тебе не дали! — Почему?! Он так изумился моему бессердечию, что протрезвел. — Потому! Ты что ж… — Экспрессии ради я добавил толику ненормативной лексики, хотя вообще в разговорах с ним, чтя его возраст и неприязнь к матерщине, подобного избегал. — Хочешь быть в той литературе, где твой Пастернак, а награды получать, как Софронов? Пастернак, как Ахматова и Твардовский, был для него святым именем. — Не в этом дело, — ответил трезвый Кайсын. — Но ты же знаешь, каким счастьем это было бы для моего народа. Тут мне крыть было нечем: я знал. Хотя какой, в сущности, ужас, что самоутверждение целого народа зависело от побрякушки, которую навесят или не навесят на его замечательного поэта. Чего у Кулиева категорически не было, так это работы на вынос. В голову не приходило спекулировать на национальной экзотике, заискивать перед Большим Читателем, чьи представления о Кавказе и о Востоке не превышали уровня ильфо-петровского бухгалтера Берлаги с его «кунаками» и «абреками». Другой знаменитый кавказец представил читателю цикл «надписей»: «Надпись на камне», «Надпись на перстне», «…на кинжале», «…на бурке» — что ж, то был как будто традиционный восточный обычай, сомнения в подлинности не вызывающий. Но вспоминаю, как Кайсын заговорщически наклоняется к моему уху: — Слушай, может быть, ты мне скажешь: где на бурке можно сделать надпись? Сам он предупреждал: «Я не пою, а пишу на бумаге, / Мерю пальто городского сукна…», и экзотизмы вроде берлаговских «кунака», «тамады», «газырей», порою мелькавшие в переводах его горских стихов, всякий раз оказывались от лукавого. От лукавого переводчика. «Я дарю вам на счастье, как верный кунак, / Белоснежную веточку алычи». «На сердце у меня, под газырями, / Шрам от любви остался не один». Так заманивал простофиль переводчик Козловский. У Кулиева, в конце концов с ним расставшегося, этой пошлости быть не могло. «Я дарю вам на счастье веточку алычи» — все. Только. И излюбленный образ его, «раненый камень», — настолько же горский, насколько общепонятный, общечеловеческий по способности страдать и кровоточить. Но, кровоточа и страдая, оставаться все-таки — камнем… Мало кто знает, что ссылка, выпавшая на долю балкарцев, для Кулиева вышла вроде бы добровольной. Влиятельные друзья в Москве выхлопотали лично Кайсыну, кажется в компании всего лишь ещё одного балкарца, право не покидать Кавказа. Роль сыграло не то, что он был уже известным поэтом, фронтовиком, инвалидом войны, — ни одна из этих сентиментальных подробностей не имела государственного значения. Извлекли на свет то, что одна из бабок Кайсына была этническая кабардинка — из народа, который Сталин, разделяя и властвуя, с места почему-то не стронул. Кулиев не воспользовался льготой. Как он — скупо — рассказывал сам, вернулся, раненый, в 44-м из госпиталя, поднялся в родной аул Верхний Чегем, поплакал над остывшим родительским очагом и отправился за своими, в Киргизию. Вопрос: возносить ли ему за это хвалу? Можно. Но как-то стыдно. Он, весьма способный похвастать строкой, об этом говорил мало и редко. Обиды — о, их помнил! С яростью поминал Фадеева, кому средь вельможных забот достало времени распорядиться судьбой ссыльного поэта. Когда кто-то из киргизских литературных начальников прибыл в Москву, Фадеев спросил: как там Кулиев? И едва тот с готовностью отрапортовал: не обижаем, дали работу по специальности, — московский генсек приказал: уволить. А что до выбора собственного… Был ли он? Ну кем стал бы Кулиев, во что бы превратился, прими ту милость? Не умаляю благородства порыва, но то был ещё и поступок умного человека. И, решившись на что-то вроде кощунства, не сказать ли даже о выигрыше? О личном интересе? Пуще того — о выгоде? Но кощунства здесь нет. «Дорогой Кайсын! — писал ему Пастернак. В 1948-м, из Москвы в Киргизию… — …Вы из тех немногих, которых природа создает, чтобы они были счастливы в любом положении, даже в горе. …Прирождённый талант есть детская модель вселенной, заложенная с малых лет в ваше сердце, школьное пособие для постижения мира изнутри с его лучшей и ошеломляющей стороны. Дарование учит чести и бесстрашию, потому что оно открывает, как сказочно много вносит честь в общедраматический замысел существования. Одаренный человек знает, как много выигрывает…» Вот оно! Подчеркнуто — здесь и далее — мною. «…Как много выигрывает жизнь при полном и правильном освещении и как проигрывает в полутьме. Личная заинтересованность побуждает его быть гордым и стремиться к правде. Эта выгодная и счастливая позиция в жизни может быть и трагедией, это второстепенно. В Вас есть эта породистость струны или натянутость тетивы, и это счастье». Письмо счастливого человека счастливому человеку — даром, что оба «в горе»: один — в ссылке, второй — в загоне, в опале, превращенных в привычное состояние. Письмо Кулиеву и себе, о себе. Ведь это о Пастернаке Виктор Шкловский писал в 1923 году: «Счастливый человек. Он никогда не будет озлобленным. Жизнь свою он должен прожить любимым, избалованным и великим». Когда Кайсын Кулиев из московской больницы (где, не обольщаясь насчет диагноза, спокойно работал: писал прозу, стихи, перечитывал Ахматову) собрался в Балкарию — умирать, он звонил друзьям. Говорил им, что они значили в его судьбе, и прощался. Знаю, что позвонил Науму Гребневу, Липкину. Звонил ли мне? Не знаю и никогда не узнаю: я в ту пору находился в долгой отлучке. Ревниво надеюсь, что — да, звонил, и в то же время задним числом страшно вообразить: что и как я говорил бы ему, понимая, что это в последний раз. Как только он умер, возникла легенда: будто он, улетая, попросил пилота сделать круг над Эльбрусом, и пилот не отказался, нарушив ради него законы «Аэрофлота». Но Эльбрус был в облаках и с высоты неразличим.

Переводы на русский язык

Кайсын Кулиев. ГОРЫ. Перевод Н. Гребнева, Д. Голубкова, Н. Коржавина, Е. Елисеева, В. Звягинцевой, В. Сикорского, С. Липкина. Советский Писатель, М., 1957. 326 с

Кайсын Кулиев. (Библиотека избранной лирики). Перевод Н. Гребнева, Я. Козловского. Молодая гвардия, Москва. 1964

Кайсын Кулиев. Раненый камень. Советский писатель, М., 1964, 312 с. Перевод Н. Гребнева, Я. Козловского, М. Дудина, С. Липкина, Наума Коржавина.

Кайсын Кулиев. Завещанный мир. Стихи. Перевод с балкарского Н. Гребнева, Я. Козловского, Н. Коржавина. 32 с. Библиотека Огонек. Правда, М., 1965

Кайсын Кулиев. МИР ДОМУ ТВОЕМУ, авторизованный перевод с балкарского Н. Гребнева. Советский Писатель. М., 1966

Кайсын Кулиев. РАНЕНЫЙ КАМЕНЬ. Советская Россия, Москва, 1968. Переводы Н. Гребнева, Н. Коржавина, Я. Козловского, С. Липкина, М.Дудина. Чегемская поэма в переводе Н.Коржавина

Кайсын Кулиев. КИЗИЛОВЫЙ ЦВЕТ, авторизованный перевод с балкарского Н. Гребнева. «Советский писатель». 1969.

Кайсын Кулиев. БЛАГОДАРЮ СОЛНЦЕ, Молодая гвардия, 1969, перевод с балкарского Н. Гребнева, Н. Коржавина, Я. Козловского, Н. Тихонова, В. Сикорского, Д. Голубкова

Кайсын Кулиев. Избранные произведения в двух томах. Художественная литература, Москва, 1970. Переводы Н. Гребнева, Н. Коржавина, Я. Козловского, С. Липкина, В. Звягинцевой.

Кайсын Кулиев. КНИГА ЗЕМЛИ. Перевод Н. Гребнева, Н. Коржавина, С. Липкина. Советский писатель, М., 1972

Кайсын Кулиев. КНИГА ЛИРИКИ. Перевод с балкарского Наума Гребнева. Современник, М., 1973

Кайсын Кулиев. ЗВЕЗДАМ — ГОРЕТЬ! Избранная лирика. Москва, Советская Россия, 1973. 542 с. Перевод Н.Гребнева, С.Липкина, О. Чухонцева, Н. Коржавина, М. Петровых, В. Звягинцевой, Н. Тихонова, Я. Козловского.

Кайсын Кулиев. ВЕЧЕР. Книга стихов. Перевод с балкарского Н. Гребнева. Советский писатель, М., 1974.

Кайсын Кулиев. ЛИРИКА. Перевод с балкарского Наума Гребнева. Изд-во «Правда», М., 1974

Кайсын Кулиев. ЖИВУ СРЕДИ ЛЮДЕЙ. Книга лирики. Москва, Советский писатель, 1976. Перевод Наума Гребнева, Я. Акима, Б. Ахмадулиной, М. Дудина. 336 с.

Кайсын Кулиев. КНИГА ЗЕМЛИ. Советский писатель, Москва 1977. Перевод Н.Гребнева, И. Лиснянской, С. Липкина, О. Чухонцева. 390 с.

KULIEV, KAISYN. Grass and Stone. Translated By Olga Shartse. Selected Poems. Moscow, Progress Publications, 1977. Параллельный текст по-английски и по-русски.

Кайсын Кулиев. Звездам — гореть! Избранная лирика. Перевод с балкарского Н. Гребнева, Я. Козловского, Н. Коржавина, О. Чухонцева, Е. Елисеева, Д. Голубкова, Л. Шифферса, Д. Кедрина. Советская Россия, М., 1973. 544 с.

Кайсын Кулиев. Собрание сочинений в трех томах. Художественная литература, М., Том 1 (Годы 1935—1961) — 1976. Предисловие — Ираклий Андроников. Том 2. Стихотворения, поэмы. (Годы 1961—1969). — 1977. Том 3. Стихотворения, поэмы. (Годы 1969—1975). — 1977. Переводы Н. Гребнева, О. Чухонцева, В. Левика, Д. Самойлова, В. Звягинцевой, Ю. Нейман, И. Лиснянской, С. Липкина, М. Петровых, Б. Ахмадулиной, Н.Тихонова, Я. Козловского, Е. Елисеева, Д. Голубкова, Л. Шифферса, В. Сикорского, М. Дудина, Д. Долинского, Я. Хелемского, Я. Акима, А. Рогачева.

Кайсын Кулиев. КОЛОСЬЯ И ЗВЕЗДЫ. Современник. Перевод с балкарского Н. Гребнева, Я. Козловского, М. Дудина, Д. Долинского, Б. Ахмадулиной. М., 1979. 382 с.

Кайсын Кулиев. КРАСА ЗЕМНАЯ. Перевод с балкарского Н. Гребнева, Я. Козловского, Я. Акима, Ю. Нейман, Е. Елисеева, Д. Голубкова. Советская Россия, М., 1980. 416 с.

Кайсын Кулиев. ЧЕЛОВЕК. ПТИЦА. ДЕРЕВО. Москва, Советский писатель, 1985. Перевод О. Чухонцева, Н. Гребнева, Я. Акима, Я. Козловского, М. Дудина, Л. Шерешевского, С. Липкина, К. Симонова.

Кайсын Кулиев. ТРАВА И КАМЕНЬ. Избранные стихи в переводе Н. Гребнева, О. Чухонцева, С. Липкина, Н.Тихонова, В. Звягинцевой, Ю. Нейман, Я. Козловского. Пятигорск, Вестник Кавказа, 2007. Двуязычное издание с параллельными текстами по-русски и по-аглийски. --

Kaisyn Kuliyev. Grass and Stone. Selected Poems. Translated by Olga Shartse. Vestnik Kavkaza, Pyatigorsk, Russia, 2007. Bilingual edition. Translation into Russian by Naum Grebnev, Oleg Chukhontsev, Vera Zvyagintseva.

См. «Я — россиянин. Расул Гамзатов. Давид Кугультинов. Кайсын Кулиев. Мустай Карим. Стихотворения.» 352 с. Издательство Инеш 2007. Уфа. ISBN 978-5-903622-03-0

Литература

  • Ст.Рассадин. Кайсын Кулиев. Литературный портрет. Москва, Художественная литература, 1974. 158 с.
  • Остаться в памяти людской. Сборник статей и воспоминаний о Кайсыне Кулиеве. Нальчик: Эльбрус, 1987.
  • Л.Мкртчян. Без тебя, Кайсын, и вместе с тобой. Ереван: Наири, 1997,108 с.

Ссылки

Источник: Кайсын Кулиев

Другие книги схожей тематики:

АвторКнигаОписаниеГодЦенаТип книги
Владимир ХолменкоМистификации душиВладимир Холменко - поэт, музыкант, певец, автор стихотворных сборников и дисков авторской песни. Его перу принадлежат книги "Античные басни-миниатюры", "Новые потешки", "Посвящения дневным звездам"… — ДЕАН, (формат: 70x100/32, 144 стр.) Подробнее...2015
346бумажная книга
Владимир ХолменкоМистификации душиВладимир Холменко - поэт, музыкант, певец, автор стихотворных сборников и дисков авторской песни. Его перу принадлежат книги `Античные басни-миниатюры`, `Новые потешки`, `Посвящения дневным звездам`… — Деан, (формат: 70x100/32, 144 стр.) Подробнее...2015
408бумажная книга

См. также в других словарях:

  • Символизм — СИМВОЛИЗМ. Как весьма широкая категория понятие «С.» применяется к искусству целых эпох. Так, в концепции Гегеля символистское искусство образует первую ступень в развитии художественного сознания, выражая стремление к идеалу, и соответствует… …   Литературная энциклопедия

  • Русская литература — I.ВВЕДЕНИЕ II.РУССКАЯ УСТНАЯ ПОЭЗИЯ А.Периодизация истории устной поэзии Б.Развитие старинной устной поэзии 1.Древнейшие истоки устной поэзии. Устнопоэтическое творчество древней Руси с X до середины XVIв. 2.Устная поэзия с середины XVI до конца… …   Литературная энциклопедия

  • Греция — I Греция         Древняя, Эллада (греч. Hellás), общее название территории древнегреческих государств, занимавших Ю. Балканского полуострова, острова Эгейского моря, побережье Фракии, западную береговую полосу Малой Азии и распространивших своё… …   Большая советская энциклопедия

  • Андреев, Леонид Николаевич — известный писатель. Род. в Орле в 1871 г.; отец его был землемер. Учился в Орловской гимназии и в университетах С. Петербургском и Московском, по юридическому факультету. Студентом сильно нуждался. Тогда же он написал первый свой рассказ "о… …   Большая биографическая энциклопедия

  • Спарта — В этой статье не хватает ссылок на источники информации. Информация должна быть проверяема, иначе она может быть поставлена под сомнение и удалена. Вы можете …   Википедия

  • Иванов Вячеслав Иванович — Иванов, Вячеслав Иванович известный поэт. Родился в Москве в 1866 г. Учился в Московском университете, где курса не кончил, потом в Берлинском университете, где особенно ревностно занимался классической филологией. Диссертация, которую Иванов… …   Биографический словарь

  • Андреев — Леонид Николаевич (1871–1919) беллетрист и драматург. Происходил из полуинтеллигентной чиновничьей семьи, учился в Московском университете. Окончил юридический факультет. Молодые годы провел в крайне тяжелых материальных условиях, усугубленных… …   Литературная энциклопедия

  • Головина, Алла Сергеевна — В Википедии есть статьи о других людях с такой фамилией, см. Головина. Алла Сергеевна Головина (урожд. баронесса Штейгер, во втором браке де Пелиши; 2 (15) июля 1909, с. Николаевка Черкасского уезда Киевской губернии  2 июня… …   Википедия

  • Китайская поэзия (символика) — Содержание 1 Введение 2 Пример китайского стихосложения …   Википедия

  • Сементовский-Курило, Николай Митрофанович — В Википедии есть статьи о других людях с такой фамилией, см. Сементовский. Николай Митрофанович Сементовский Курилло Nikolaus von Sementowsky Kurilo Дата рождения: 28 августа 1901(1901 08 28) Место рождения …   Википедия

  • Белый Андрей — Белый, Андрей (литературный псевдоним Бориса Николаевича Бугаева) писатель, сын известного математика Н.В. Бугаева (см.). Родился в 1880 г. Среднее образование получил в гимназии Поливанова , в Москве. В 1899 г. поступил на физико математический… …   Биографический словарь


We are using cookies for the best presentation of our site. Continuing to use this site, you agree with this.